В конце сентября 2025 года на должность заместителя председателя правительства Воронежской области был назначен Алексей Сапронов, ранее возглавлявший региональное министерство сельского хозяйства. В беседе с главным редактором «Полиграф. Медиа» Виталием Панковым он подвел итоги 2025 года для воронежского АПК и рассказал о работе на новой позиции.
От министра к зампреду: как изменилась роль Сапронова и как устроена вертикаль управления в аграрном блоке
– 22 сентября Вас назначили на должность заместителя председателя правительства. Какие возможности вы видите в этом для себя? В чем принципиальные различия между должностями министра и зампреда? Насколько глубоко заместители погружаются в рабочий процесс, «оперативку» министерства? Часто ли «через голову» министра происходит общение с начальниками подразделений министерства, специалистами, сотрудниками? И наоборот, насколько плотно с министрами работают вице-губернаторы, первый зампред, губернатор?
– Повышение в должности — это, прежде всего, повышение ответственности. Заместитель председателя правительства курирует несколько крупных блоков, тогда как министр отвечает за более узкое направление. При этом Минсельхоз в моем блоке остается ключевым: это самое напряженное и капиталоемкое направление с точки зрения объема субсидий.
Принципиальное отличие — в широте полномочий и необходимости управлять разными по специфике сферами. Минсельхоз — это, по сути, работа с аграриями и сельхозпроизводителями. Экологический блок для меня новый: раньше я им практически не занимался. С лесным хозяйством и ветеринарией мы и раньше работали в связке, а экология потребовала дополнительного погружения.
Случаи, когда приходится обращаться «через голову» министра к специалистам, бывают, как правило в экстремальных ситуациях, особенно в конце года, когда счет идет на минуты и нельзя перегружать процесс бюрократией. В таких случаях проще напрямую дозвониться до нужного человека. Но в целом я против такого подхода. Нормально, когда коммуникация идет через первого руководителя. Постоянная работа «в обход» нарушает субординацию и создает риск потери информации: специалист чем-то занимается, а министр об этом даже не знает.
Из-за расширения круга полномочий нагрузка, безусловно, растет. Для меня это был вызов, я прямо сказал об этом губернатору. Курируемый мною блок достаточно большой, и я, честно говоря, не ожидал этого предложения. Работа с Виктором Ивановичем для меня была максимально комфортной: мы четко разделяли политическую и операционную повестку, и операционка лежала на мне. Такой формат позволял выстраивать действительно конструктивные рабочие отношения.
– А как выстраиваются отношения по вертикали? Ведь есть же Губернатор – председатель Правительства, есть его первый заместитель, есть заместители председателя. Есть какая-то устоявшаяся практика согласования, взаимодействия?
– В любом случае последнее слово за губернатором. Первый заместитель курирует весь экономический, или, как его называет Данил Александрович [Кустов], производственный блок — поэтому он и является первым зампредом.
У каждого заместителя председателя есть свой блок, мы фактически заместители губернатора по этим направлениям, но одновременно находимся в контуре кураторства Данила Александровича.
По всем важным и ключевым решениям в моих сферах я в любом случае иду к губернатору. Если вопрос связан с финансовыми или экономическими обоснованиями, сначала обсуждаю его с Данилом Александровичем. Механизм взаимодействия выстроен, но остается достаточно гибким.
– Какая загрузка в процентном соотношении относительно министерской позиции и по стрессу, и по объему? Сколько добавилось в процентном соотношении?
– В процентах оценить сложно. На посту министра основная нагрузка была в «операционке», в ежедневном управлении. После назначения зампредом первое время было непросто от этого отойти: ты только что сам «вел машину», а теперь как бы смотришь на нее со стороны и все время тянет «подрулить».
Сейчас приходится часто и быстро переключаться между разными темами и блоками. Если раньше ты вел один знакомый «автомобиль» и понимал маршрут, то теперь регулярно пересаживаешься в другие, условно говоря, с «правым рулем». Степень стресса и ответственность, конечно, выше, но это уже другой уровень задач.
– Кто сейчас в большей степени является вашим непосредственным руководителем?
– Губернатор, безусловно. Я с самого начала это обозначил. Я сторонник четкой субординации: давно на госслужбе и считаю, что это принципиально важно. Это не означает, что я занимаюсь подхалимством или умалчиваю свою позицию. Наоборот, я всегда стараюсь ее максимально ясно сформулировать. Если в ходе обсуждения появляется более сильная альтернатива, я это признаю и спокойно принимаю другое решение.
В нынешней системе у нас есть понятные договоренности: по вопросам, связанным с финансами и экономикой, мы в обязательном порядке советуемся с Данилом Александровичем — его мнение здесь ключевое. По направлениям, которые находятся в моей прямой зоне ответственности, я выхожу напрямую на Александра Викторовича. Такой порядок всех устраивает, и повода для обид ни у кого не возникает.
Дума без лоббистов: как агрохолдинги заходят в политику и что реально могут в региональном парламенте
– В сентябре 2025 года прошли выборы, областная дума начала свою работу. Считается, что региональное законодательное собрание — «территория» аграриев. И действительно, сложно отрицать широкое присутствие там представителей крупных агрохолдингов. Зачем, на ваш взгляд, они туда идут? Существует ли в регионе «институт» лоббирования в сельхозотрасли? Насколько тесно и в каком ключе осуществляется взаимодействие представителей аграрного комитета облдумы, который сейчас возглавил Виктор Логвинов, ваш бывший руководитель, с областным минсельхозом и другими министерствами, которые Вы курируете? Как планируете строить общение с Виктором Ивановичем? Считается, что в каком-то смысле он помогал выстраивать Вам карьеру. Получится ли быть независимым?
– У нас и раньше с думой были рабочие, конструктивные отношения. Комитет до этого возглавлял Александр Васильевич Евсеев, мы нормально взаимодействовали, обсуждали вопросы на комитетах, без лишней конфронтации. Даже самые острые темы в итоге удавалось разрешать.
Сейчас у Виктора Ивановича [Логвинова] один из крупнейших комитетов – объединенный: сельское хозяйство, природопользование и экология, раньше это были два отдельных направления. По сути, структура думского комитета сейчас синхронизирована со структурой правительства в нашей части, и это позволяет выстраивать максимально согласованную работу и прямое взаимодействие с законодательным органом.
С Виктором Ивановичем нам, очевидно, будет проще взаимодействовать: мы хорошо знаем друг друга и стиль управления каждого. Новый председатель думы задал курс на более тесное взаимодействие исполнительной и законодательной власти и регулярное общение. Уверен, такие встречи будут проходить чаще, чем раньше. Если возникают острые вопросы, мы от них не уходим и тему не обходим.
Что касается прихода в думу представителей агрохолдингов и возможного лоббизма, я скептически к этому отношусь. Региональный парламент — не та площадка, где можно «точечно» пролоббировать свои интересы. Основная работа депутата – это его округ, жители, решение их повседневных вопросов.
В аграрной сфере поле для лоббирования сильно ограничено: у нас есть четко поставленные задачи, доведенные лимиты и средства федерального центра, мы во многом работаем в прямой связке с федеральным Минсельхозом. После принятия областного бюджета мы действуем строго в его рамках. Использовать площадку думы, чтобы, условно, «перетащить» деньги в пользу конкретной компании, практически нереально.
Максимум, что можно сделать, — инициировать дополнительные нормы, которые будут распространяться на всю отрасль или подотрасль. Пролоббировать так, чтобы, к примеру, что-то забрать у промышленников или строителей в пользу сельского хозяйства, в текущей конфигурации, на мой взгляд, невозможно.
Свои деньги и свои люди в Москве: где у Воронежского АПК начинается самостоятельность от федерального центра
– Вы сказали, что есть задачи, которые ставит федеральный Минсельхоз и, соответственно, прямое финансирование федерального министерства. С учетом этого, насколько самостоятельно и свободно функционирует региональное министерство?
– Мы чувствуем себя достаточно свободно. Воронежская область — один из немногих регионов, где губернатор системно принимает решения о дополнительном выделении средств из областного бюджета на поддержку АПК, независимо от федеральных субсидий.
В большинстве субъектов схема стандартная: получают федеральную поддержку, обеспечивают софинансирование и на этом останавливаются, не формируя собственные региональные программы. Исключения — Татарстан, Московская область, Краснодарский край, Ростовская область и, в том числе, Воронежская область.
У нас есть часть ассигнований областного бюджета, которые идут исключительно на поддержку аграриев за счет региона, без привязки к федеральным программам. Это и дает определенную степень свободы: мы можем выбирать приоритетные для области направления и отдельно усиливать их поддержку. Но даже в этом случае меры носят общий, отраслевой характер (например, развитие органического производства), а не адресуются отдельным хозяйствам или компаниям.
– Роль и место Алексея Гордеева в аграрной сфере региона — какова она? В чем выражается влияние? Максим Увайдов, бывший зампред облправительства, сейчас занимает должность заместителя федерального министра – часто ли вы общаетесь по роду службы?
– Влияние Алексея Васильевича на АПК страны в целом и Воронежской области в частности трудно переоценить. Мы относимся к нему с большим уважением, он действительно наш партнер и помощник по ряду ключевых направлений. Прежде всего – по программе комплексного развития сельских территорий, которая во многом появилась по его инициативе. По этой линии Воронежская область входит в число регионов, получающих один из максимальных объемов финансирования, и мы своевременно доводим средства до новых объектов.
Под его руководством, по сути, сформировались животноводческие кластеры Воронежской области, и результаты их развития ежегодно отражаются в итоговых показателях и позициях региона среди субъектов РФ.
Максим Иосифович также остается нашим важным партнером. Он курировал и продолжает курировать развитие органического производства — направлению, которому губернатор уделяет особое внимание. Мы работаем совместно: он — со стороны Минсельхоза и Роскачества, мы — со стороны региона, который до сих пор остается лидером по числу сертифицированных производителей органической продукции.
Отдельный блок — ветеринария. Россельхознадзор, как подведомственное учреждение Минсельхоза, с одной стороны, контролирует соблюдение ветеринарно-санитарных требований на животноводческих площадках, с другой – есть общефедеральная задача по наращиванию объемов производства. Найти баланс между ужесточением контроля и необходимостью развития отрасли – крайне сложная история, и здесь он нам серьезно помогал.
Сейчас, насколько я знаю, в Минсельхозе меняется распределение блоков, но Максим Иосифович остается статс-секретарем, активно работает с Госдумой. Уверен, его поддержка региону сохранится. Как говорил Виктор Иванович, он «свой среди чужих, чужой среди своих» — один из наших ключевых союзников в Минсельхозе России.
70 копеек на килограмм и фиксированный лимит: почему субсидии не спасают агробизнес и чем живет отрасль на самом деле
– Сегодня Воронежская область — территория агрохолдингов. Как в этой системе себя чувствуют «средние» организации, фермеры, подсобные хозяйства? Какова приблизительная доля тех и других в региональном рынке? Кто продвигает интересы фермеров, ведь в отличие от больших структур, у них нет представителей в Думе? «Слышит» ли фермера региональное правительство? Как Минсельхоз видит место фермера в будущем? Есть ли специальная программа по развитию малых форм хозяйствования для формирования доходной занятости населения?
– Один фермер в областной думе все-таки есть — это Князев. Да, он очень крупный, но формально это фермерское хозяйство. При этом статистика не всегда позволяет корректно выделить именно агрохолдинги: того же Князева по масштабам можно отнести к холдингам.
Если смотреть по подотраслям, доля малых форм в ряде направлений значительна. В производстве зерновых — около 27%, по подсолнечнику — порядка 37%. В животноводстве, наоборот, 85–90% объема дают агрохолдинги и крупные/средние компании. Причина проста: животноводство крайне капиталоемко. Если в растениеводстве стартовые затраты относительно ниже, то строительство и запуск фермы требуют очень больших инвестиций, чаще всего кредитных, и для малых форм это зачастую недоступно.
Минсельхоз отдельно выделяет лимит льготного кредитования именно для малых форм хозяйствования — это защищенная часть ресурсов. Преференции у них есть, поэтому некорректно говорить, что «агрохолдинги все захватили». Мы за многоукладность: плохо, когда на рынке остаются либо только малые, либо только крупные.
Около 65% крупного бизнеса — это наш условный топ-20 компаний. Они формируют примерно две трети всех налоговых поступлений в АПК региона и сопоставимую долю занятых. По уровню зарплат и созданию высокопроизводительных рабочих мест лидируют именно крупные предприятия, но среди них не только холдинги, есть и средние компании.
Что касается фермеров и ИП. Во-первых, они участвуют во всех мерах поддержки, независимо от масштаба. У нас нет субсидий, «зарезервированных» только за холдингами. Более того, по ряду направлений для малых форм установлен повышающий коэффициент. Например, в молочном животноводстве крупная компания и небольшое хозяйство получают субсидию на один и тот же килограмм молока, но фермер — с коэффициентом 1,2. Объемы у холдинга, понятно, гораздо больше, но на единицу продукции фермер получает даже чуть больше.
Во-вторых, по процедурной части мы сознательно не даем возможности кому-то «забрать все первым». Механика такая: заранее информируем всех, подключаем муниципалитеты, принимаем заявки в течение фиксированного периода — 10, 20, 30 дней — и только потом закрываем отбор. Далее общий бюджет по направлению распределяем пропорционально. Никто не оказывается «за бортом» только потому, что не успел подать документы в первый день.
Есть несколько точечных мер с иным порядком. Например, субсидирование приобретения прицепной техники и оборудования за счет областного бюджета. Это кросс-функциональная мера: поддерживаем и сельхозпроизводителей, и местных производителей техники, потому что субсидируется только воронежская техника. Там действует очередность: мы возмещаем 30% затрат, и ближе к исчерпанию лимитов бывает, что заявки еще поступают. В таких случаях мы выносим вопрос на уровень губернатора, оцениваем дополнительную потребность, затем с участием депутатов выходим на корректировку бюджета, чтобы по возможности расширить финансирование.
– То есть конкуренция за субсидию все-таки присутствует?
– В нашем понимании сейчас прямой конкуренции за большую часть субсидий нет. Все, кто подает документы в установленный срок, получают поддержку пропорционально заявленному объему.
Бывает, что общий лимит небольшой, и в результате получатель говорит: рассчитывал на одну сумму, а в итоге вышло меньше. Такая ситуация действительно возможна, но она связана не с чьим‑то субъективным отношением, а с тем, что в законе о бюджете изначально заложен ограниченный объем средств.
– А есть вообще субъекты рынка, которые успешны без субсидий?
– Я убежден, что субсидии в большинстве случаев не являются критическим фактором экономической устойчивости предприятия. Это относительно небольшие суммы.
Например, по молоку получатели получают около 70 копеек на килограмм при средней себестоимости порядка 25 рублей. Такая поддержка заметно не меняет экономику производства. Это, скорее, дополнительная мотивация, возможность аккумулировать ресурс на какие-то отдельные задачи внутри хозяйства. Но с помощью суммы менее рубля на килограмм невозможно управлять рентабельностью направления и тем более «спасти» бизнес. Рассчитывать на это как на основную опору – заведомо ошибочно.
– Что касается субсидий: есть мнение, что в целом сельскохозяйственная отрасль – дотационная.
– По отдельным направлениям отрасль действительно убыточна, это видно по нашим отчетам. Мы, по сути, единственная сфера, которая «унаследовала» из советского периода обязательную сдачу отчета о финансово‑хозяйственной деятельности. Чтобы получать субсидии, хозяйство должно подтвердить статус сельхозпроизводителя, а для этого — предоставить такой отчет.
Этот документ по сути является укрупненной формой бухгалтерской отчетности. После их сбора мы направляем сводную информацию в Минсельхоз России, и там уже формируется статистика по рентабельности отдельных подотраслей. По ряду направлений, например в молочном и мясном животноводстве, последние годы фиксируется убыток.
Субсидии, безусловно, на ситуацию влияют, но это не «волшебная таблетка». Они позволяют частично накопить ресурс, где‑то модернизировать оборудование, где‑то обновить поголовье. Однако выстраивать модель развития, опираясь на субсидии как на основной источник устойчивости, нельзя. Это путь в тупик.
«Мы видим каждое поле»: как цифровой контроль и муниципальная сеть сборщиков данных перестроили АПК
– Можно сказать, что в целом АПК сфера является одной из самых зарегулированных?
– С точки зрения государственного регулирования — да, практически на 100%. Каждый год вводятся новые информационные системы: по обороту зерна, семян, земель сельхозназначения. Сейчас мы фактически «видим» каждое поле и его севооборот.
Ситуации, когда «с поля» якобы продают зерно за наличные неизвестно кому, практически ушли в прошлое. Элеватор сегодня не примет зерно без сопроводительного документа из электронной системы, а сфабриковать его почти невозможно: нужно указать и первого производителя, и конечного получателя.
В результате в системе видно, сколько продукции формально вывезено с конкретного поля. Если объемы не бьются с возможной урожайностью на этой площади, это сразу привлекает внимание надзорных органов, которые также имеют доступ к этим базам.
– Получается, что в части взаимодействия с муниципалитетами такой человек тоже есть?
– Да, в каждом муниципалитете, в районных администрациях есть отдельный человек — либо в статусе заместителя главы, либо начальника профильного отдела в подведомственном учреждении, — который курирует аграрный сектор.
Мы стараемся выстраивать работу с муниципалитетами по той же логике, что и федеральный центр с регионами. Иначе теряется оперативная обратная связь и скорость обмена информацией. Например, Минсельхоз России ежедневно запрашивает у нас данные о ходе уборочной кампании и объемах намолота. Значит, на районном уровне должен быть человек, который в любой момент дозвонится до сельхозпроизводителя, знает, что и где убирается, и может оперативно собрать информацию.
Эта система работает много лет, мы аккумулируем исторические данные и на их основе формируем достаточно точные оперативные прогнозы. Как правило, наши оценки практически совпадают с итоговой статистикой – это очень точечная и достаточно тонкая работа.
Топ‑20 хозяйств, нулевая «свободная» земля и каждый пятый рубль ВРП: как устроен аграрный каркас экономики региона
– А вообще есть понятие по цифрам? Годовой валовый оборот в отрасли в регионе?
– По итогам 2024 года валовой объем сельхозпроизводства в регионе составил 354 млрд руб. Если добавить пищевую промышленность и переработку, получится еще примерно полтора таких объема.
В структуре ВРП мы стабильно на втором месте после торговли: торговля – около 16%, сельское хозяйство — чуть ниже, далее одним блоком идут обрабатывающие производства с показателем, сопоставимым с сельхозпроизводством. Внутри этой строки «обрабатывающие производства» сидит и пищевая промышленность, но отдельной строкой она в ВРП не выделяется — такой методики просто нет.
По нашим экспертным оценкам, из 15% обрабатывающих производств не менее 5 процентных пунктов приходится на пищевую и перерабатывающую промышленность. Если сложить 15% сельхозпроизводства и около 5% переработки, аграрный сектор в широком понимании дает порядка 20% ВРП и фактически выходит на первое место.
Важно, что переработка за последние годы резко выросла. Еще недавно объемы «сельхозки» и «пищевки» были сопоставимы, сейчас переработка уже опережает первичное производство. Это результат федеральных программ и целевой региональной поддержки по поручению губернатора. Дальнейший рост мы видим прежде всего в переработке: наращивать объемы только за счет сырья уже невозможно.
С учетом текущей динамики региона и темпов роста нашего блока эта тенденция, скорее всего, усилится. Итоги 2025 года по объемам производства будут подведены в марте, тогда мы уже сможем это зафиксировать в статистике.
– К Вашим компетенциям теперь добавились лесное хозяйство, ветеринария, экология — очень важные сферы. Руководители этих исполнительных органов – ваши бывшие коллеги. Планируются ли какие-либо кадровые изменения в этих структурах, или какое-то переформатирование работы? Как оцениваете положение дел в данных отраслях, есть ли задачи, требующие срочного решения?
– О кадровых изменениях пока говорить рано. Мне нужно время, чтобы детально понять, как выстроены процессы в самих отраслях и в органах власти, которые их курируют.
По лесному хозяйству ключевые задачи — лесовосстановление и недопущение лесных пожаров. Прошлый год мы отработали достаточно эффективно. По лесовосстановлению важно сохранить набранный темп: показатели федерального центра мы выполняем и даже перевыполняем. Речь идет об отношении площади восстановленных лесов к выбывшим территориям – это базовый индикатор. Отдельный блок — пресечение случаев, когда земли лесного фонда незаконно используются под другие цели. У нас есть один затянувшийся кейс, в этом году намерены его завершить.
В экологии приоритеты — сохранение всех ООПТ и системная работа по ликвидации несанкционированных свалок. С 2020 года выявлено более 500 таких объектов, значительная часть уже убрана, но процесс, по сути, непрерывный: что-то ликвидируется, где‑то появляются новые свалки. Это один из ключевых показателей, по которому федеральный центр оценивает и регион, и губернатора, поэтому к нему особое внимание.
Отдельное направление — расчистка русел рек. По последним данным, качество воды в притоках Дона и водохранилищах в сравнении с прошлым годом улучшилось, что подтверждает эффект от проводимых мероприятий. Понимаем, что эту работу нужно дальше наращивать.
– Есть ли сейчас в Воронежской области свободные земли сельхозназначения? Какой процент земель находится в собственности, какой в аренде, сколько у холдингов, сколько у других субъектов рынка?
– Точно ответить на этот вопрос по объективным причинам невозможно. Полномочия распределены между разными органами: министерство имущественных и земельных отношений ведет областной земельный фонд, муниципальные администрации – муниципальные земли. Муниципальная земля может одновременно находиться и в аренде, и в собственности у разных пользователей, часть участков уже передана гражданам или юрлицам. Свести все это в один массив с разбивкой по формам владения и категориям пользователей крайне сложно, если не сказать нереально.
По структуре пользования можно ориентироваться на другое соотношение. Наш топ‑20 хозяйств обрабатывает порядка 60–65% всего земельного ресурса и при этом формируют около трех четвертей общей выручки в АПК. Остальная часть — это, в основном, средние и мелкие хозяйства. Долю КФХ я бы оценил примерно в 20%, но внутри этого массива есть и ИП, и другие формы, поэтому точную цифру назвать нельзя.
– Но есть свободная земля?
– Свободной земли, по сути, нет. Где‑то может быть временный разрыв — предприятие в предбанкротном состоянии, участок не обрабатывается сезон‑два, — но в целом вся пашня находится в работе.
Мы активно участвуем в программах ввода земель в оборот: это участки сельхозназначения, которые формально числятся как таковые, но фактически заросли лесом или, например, представляли собой заброшенные сады. В таком случае мы либо возвращаем их в оборот, либо переводим в иную категорию.
Воронежская область не относится к регионам, где за счет вырубки леса массово создают новые площади. Земельный фонд, по сути, уже распределен: он занят сельхозкультурами, и конкуренция за землю идет постоянно.
Юрисдикция как инструмент политики: зачем регион убеждает агрохолдинги возвращать бизнес «домой»
– Офшоры и иностранные компании. Так вышло, что с Западом в последние годы отношения сильно обострились, при этом в регионе остается много «прозападного» – начиная от долей в офшорных юрисдикциях наших компаний (например, «Агроэко») и заканчивая наличием на рынке крупных иностранных компаний. Насколько, на Ваш взгляд, это уместно и оправданно? Зачем получателю субсидии в РФ этом доля в оффшоре? Зачем нам здесь иностранные компании?
– В группе «Агроэко», если брать структуру капитала, около 77% принадлежат российским собственникам и порядка 23% — с участием иностранного капитала. Если доля иностранного участия превысит 25%, компания просто потеряет право на получение субсидий. Это уже вопрос к законодателю. С точки зрения исполнительной власти требования закона соблюдаются.
Насколько мне известно, эти 23% также находятся под контролем основных собственников, то есть управленческие решения и конечный бенефициар, по сути, здесь. Налоги платятся в России, доходы остаются в стране.
В более общем плане, когда собственники находятся за рубежом, а бизнес — здесь, это, на мой взгляд, не самая эффективная и в целом неправильная модель. Мы заинтересованы, чтобы компании, работающие в регионе, находились в российской юрисдикции.
Более того, мы добиваемся, чтобы они были зарегистрированы именно в Воронежской области. Это принципиально с точки зрения налоговой базы. Есть поручение Данила Александровича — отработать с рядом крупных агрохолдингов, у которых учредители‑физлица зарегистрированы в других регионах. Речь не о давлении, а о предметном разговоре: показать, что основная деятельность и прибыль — здесь, а НДФЛ уходит в другой субъект. Попросить рассмотреть перерегистрацию в Воронежской области — это нормальная, рабочая практика.
